Регистрация
Справочная
Регистрация
Справочная

Общество России

Журнал общественника

Плацкарт

13.08.2007Вадим Шарапов59 просмотров

Я люблю ездить в поезде. Хотя все чаще становится жалко тратить время на перемещение из пункта А в пункт Б, если можно полететь самолетом. Впрочем, летать-то как раз и не люблю. Но зато в поездах случается всякое-разное, то, что иногда намертво откладывается в памяти.

Я люблю ездить в поезде. Хотя все чаще становится жалко тратить время на перемещение из пункта А в пункт Б, если можно полететь самолетом. Впрочем, летать-то как раз и не люблю. Но зато в поездах случается всякое-разное, то, что иногда намертво откладывается в памяти.

Вот, например, поезд "Нижневартовск-Свердловск", лето 1993 года.
В вагоне, как сейчас помню, присутствовал я - студент истфака, возвращавшийся из северной экспедиции, трое моих спутников (из которых двое были спутницами). И еще так, по мелочи - примерно 25 нетрезвых вахтовиков, возвращавшихся с буровой. Сухой закон у них закончился прямо на перроне, и все последующие сутки они стремились как можно качественнее залить кошмарные воспоминания об отсутствии водки.

В одном плацкарте с нами ехал их бригадир, здоровенный мужик, густо покрытый синими корявыми татуировками (слово "портак" подходит здесь больше) в виде куполов с крестами, затейливых пожеланий работникам правоохранительных органов и т. д.. "Серж", - весело представился он. Помимо портаков, Серж обладал добродушным характером, пудовыми кулаками и полным комплектом блестящих железных зубов. По его лицу было видно, что жизнь всячески экспериментировала с бригадиром, пока наконец, довольная, не отступилась и не сложила инструменты.

Устроившись в плацкарте, Серж немедленно с нами познакомился, достал бутылку водки и пообещал, что "будет порядок". За это мы немедленно выпили. И в самом деле, у нас порядок был. Зато остальной вагон напоминал филиал Валгаллы и одновременно Ноева ковчега на последней стадии путешествия. Повсюду пели, пили, дрались, мирились, снова дрались, ломали полки и вышибали друг другом двери тамбуров. Алкоголь убывал, точно уровень воды в пожарном колодце.

Все это шло под аккомпанемент причитаний проводника о том, что "милициювызовусукипадлыпопробуйтетолькостеклоразбить!" Суки и падлы реагировали вяло, но стекол, однако же, не били. За стенкой плацкарта кто-то горячо втолковывал кому-то: "Вот ты, Колян, знаешь кто? Ты - образованный! В натуре! От слова "образина"! Понял?" Дальше, судя по глухим ударам, неведомый Колян обиделся за свое образование.

Можно изъять из моего рассказа изрядный кусок (без особого, впрочем, ущерба) и сразу сказать, что наступила ночь. Но легче не стало. И все же, после того как проводник трижды выстрелил в кого-то из газового пистолета, вагон постепенно успокоился, кашляя и матерясь. Или лучше было бы сказать, что после того, как проводник трижды выстрелил из пистолета, наступила ночь..? Не знаю. Не уверен.
Приняв на себя удар тяжелой артиллерии, я исправно пил с Сержем, чтобы быть уверенным, что он и дальше будет охранять покой нашего плацкарта. В один момент я вышел в тамбур покурить - и очнулся оттого, что горячо доказывал какому-то буровику, будто я - пожарный из Ямбурга. Почему именно из Ямбурга? Буровик верил и лез обниматься, крича, что он тоже жил в Ямбурге. К счастью, пожарным он там не работал.

Когда я вышел из тамбура, чуть протрезвев - мимо меня сразу же пробежал какой-то товарищ и с силой ударился лицом в ребро открытой двери. Удар был отменный, брызнуло во все стороны, мужик сразу упал и его уволокли в плацкарт. Зачем он это сделал, я не знаю, но выглядело очень эффектно. Именно тогда мне в голову пришло четверостишие:

Ах ты, жизнь моя плацкартно-проходная,
Водка, коньячок, пивцо и бражка.
И куда ни сунься - разблатная,
Разухабистая, датая компашка...


Ночью, когда все легли спать (некоторые - прямо на пол) и картина стала напоминать полотно "После боя Игоря Святославовича с половцами", я тоже прилег, бережно укрыв храпящего Сержа чьей-то рубашкой. Стоял тяжелый запах перегара, крови и пота, поэтому я открыл несколько окон.
Проснулся я, когда к нашему столику подошел какой-то мрачный мужик. Обходя безжизненные тела славян и половцев, он собрал со стола все чайные ложки и, качаясь, побрел обратно. Когда я окликнул его и поинтересовался, зачем ему столько ложек, он так же молча вернулся, положил ложечки на место и пошел. Но вдруг замер и спросил меня: "Ви хайст ду?" "Ихь хайзе Вадим, - отреагировал я машинально. - А что?" Тут вдруг проснулся Серж и прервал диалог культур. "Шел бы ты нахуй", - сказал он мужику, который тут же исчез, точно джинн. Меня Серж успокоил: "Не обращай на него внимания. Он всегда так. Как нажрется - ложки ворует и по немецки говорит. А вообще-то он - татарин". Не могу сказать, что мне стало понятнее и легче, но я заснул снова.

Разбудил меня другой мужик, с бородой и в тельняшке. Он стоял, качаясь как мыслящий тростник и о чем-то напряженно думал, дергая меня за рукав. "Слушай, - сказал он, - там это... Окно открыто. Мне холодно". "Ну так закрой", - сказал я и собрался спать дальше, но он снова потянул меня за рукав. "А чем?" Окончательно проснувшись, я изумился вопросу - все знают, как закрыть окно в вагоне. Но вдруг мне показалось, что это для него слишком просто. "Завесь чем-нибудь", - сказал я ему. Он покивал и удалился на полусогнутых. Потом принес кожаную куртку и принялся прилаживать ее на окно. Куртка вырвалась у него из рук и улетела в ночь. Мужик постоял, потом махнул рукой: "А и х-х--х... с ней". Упал на полку и тут же уснул.
Вот тогда окончательно наступила ночь.

Утром я проснулся от крика: "Куртку украли!" Орал давешний немецкий татарин, который подробно описывал всем сочувствующим достоинства своей кожаной куртки. Из всего вагона только я один знал, что эта куртка висит на сосне в районе станции Юность Комсомольская. Но промолчал, тем более, что и сочувствующим было, в общем-то, до фени: водки больше не было, а с похмелья они были тихими и вялыми. Валгалла кончилась, наступил отравленный дустом муравейник, в котором копошились насекомые, еле волочащие ноги. Татарин исступленно вещал, но его уже никто не слушал.
Потом все они вдруг вышли. Это был Тобольск, до Тюмени оставалось еще три часа, и я, попрощавшись с Сержем, блаженно лег на нижнюю полку. В вагоне оставалось пятеро, считая проводника. и тишина. Нет, не так: и ТИ-ШИ-НА. Ее можно было резать ломтями, такой ощутимой она была.

Я и резал. Порезал ее на три ломтя, и все три проспал.
Нет, что ни говори, я люблю поезда.

 

Вадим Шарапов

Рейтинг: 0 (0 голосов).

Написать комментарий